СЛЕД ПРОЛЕТЕВШЕЙ ПТИЦЫ

Раз в неделю-полторы врачи больницы должны были вести поликлинический приём. Виктору было жаль каждого дня вне операционной, но понимал, что врачей не хватает, вспоминал одного из учителей: «Врач – лекарь, а не портняжка» и – никуда не деться – подчинялся. Сначала неохотно, а потом со всё большим интересом.Шёл уже третий час рутинного приёма в детской поликлинике, когда в кабинете появилась двухлетняя Алёнка – обаятельно-красивый ангелок, судя по кокетству которого, казалось, прекрасно понимающий, что она женщина. Личико весело излучало желание нашкодить, сделать какую-нибудь пакость. Не успела мать снять с неё туфельки и поставить перед Виктором на стол...

Тут необходимо прерваться. Мама! Черноглазая блондинка со светящейся молочно-опаловой кожей, какая бывает только у естественных блондинок. В огромных распахнутых глазах, от взгляда которых было не укрыться, как от мощного морского бинокля или микроскопа, мерцал таинственный космос. Ничего подобного Виктор за свою жизнь не видел и с трудом вынырнул из волны очарования, возвращаясь к Алёнке.

Итак, Алёна. Как только мать сняла с неё туфельки и поставила её на стол, она стала шарить взглядом по полированной поверхности в поисках чего-нибудь, что можно истребить или хотя бы разрушить. Но на столе не было ничего, кроме стопки историй болезней. Это для обычного ребёнка, но не для Алёны. Она немедленно засунула большой пальчик правой ноги в чернильницу. Виктория – так звали мать – подхватила её и понесла к раковине. Виктор ожидал обычных воспитательных родительских криков. Но услышал тихий спокойный голос: «Воспитанная хорошая девочка так не поступает». Она открыла кран, отрегулировала тёплую воду и вместе с подошедшим Виктором они занялись Алёниным пальчиком в четыре руки. Осмотрев девочку, Виктор объяснил, что она абсолютно здорова и не нуждается ни в каком лечении, и добавил, что если возникнут какие-нибудь вопросы или сомнения, можно придти на повторный осмотр месяца через два-три. И было в этом лишь желание ещё когда-нибудь увидеть этих красивых женщин.

Каково же было его удивление, когда ровно через неделю последней на приёме пациенткой оказалась приведенная Викторией Алёна. О! Это было замечательное время, с медициной не имеющее ничего общего! О чём они только ни говорили … Виктор узнал, что Виктория развелась около года назад. Замуж она вышла на последнем курсе института за преподававшего у них доцента. Вскоре после женитьбы его взяли инструктором в ЦК, чему он был несказанно рад и стал стремительно делать карьеру. Уже одного этого, сказала Виктория, достаточно для развода. Хотя за два года после смерти Сталина атмосфера несколько разрядилась, но слова Виктории прозвучали не по времени свободолюбиво – в ту пору, можно сказать, даже несколько антисоветски, впрочем, только добавив ей обаяния. Сейчас она инженер в проектном институте.  Алёну воспитывают её родители. Мама и слышать не может упоминаний о всяких детских заведениях, а отец, дослуживающий до отставки полковник-артиллерист живёт, только Алёной.

Когда они ушли за несколько минут до закрытия поликлиники, Виктору показалось, что у него отняли его самого. Он ни слова не сказал о будущем контрольном осмотре.

В следующее воскресенье он дежурил в хирургическом отделении. Дежурство холодное – никого по «Скорой», ни одной операции. Виктор торчал с книгой в пустой ординаторской. Когда без стука отворилась дверь и на пороге появилась Виктория, он оторопел. Похоже, даже в детском саду он был находчивее. Несколько месяцев спустя, когда он подробно рассказывал мне об этом, я спросил, в каком платье она была, но он не смог вспомнить. А тогда посадил её за журнальный столик. Поцеловал руку. И не мог остановиться. Губы скользнули выше по руке. Виктория улыбнулась: «Кстати, Виктор, кроме рук, у меня есть и другие места, которые можно целовать».

Господи! Какие губы! Чётко очерченные, чуть выпуклые, нежные, без помады. К тому же слегка, сдержанно отвечавшие на его поцелуи. Ну, как можно было оторваться от них? Виктор, начиная терять контроль, крепко обнял Викторию.

— Мы здесь в достаточно укромном месте?

Он взял её за руку. Выскользнули в коридор и влетели в не работавший в этот день рентгеновский кабинет. У стенки стояла узкая дерматиновая кушетка. Виктор, одновременно веривший и не веривший в происходящее, неосторожно подтолкнул Викторию к кушетке. Виктория не удержалась на ногах и ударилась о стенку.

— Да, вероятно, не здесь. И не сегодня.

Вернулись в ординаторскую, где она подробно продиктовала ему адрес. Сознание выхватывало кусками –завтра … от остановки крутой подъём до улицы пятиэтажек …если в её почтовом ящике торчит газета, значит путь свободен… только в этом случае!

Газета торчала, как открытый семафор. Дом без лифта. Виктор взлетел на третий этаж и позвонил в дверь, которая мгновенно, словно от звонка, открылась. Слева от двери, занимая чуть ли не треть комнаты, стояла разложенная тахта. Больше ничего не видел – не до обстановки, сбросил свитер и брюки и бросился к Виктории – она шагнула назад и, упав на тахту, закатала под талию задравшуюся клетчатую юбку шотландской шерсти и лежала обнажённая с опущенными на пол ногами. Кофточка расстегнулась, освободив тяжёлые налитые груди.  Он застыл перед ней немым изваянием. Вчера, провожая, он посмотрел на её точёные голени и мысленно скользнул взглядом вверх, представляя, какой красоты должны быть бёдра. Но это невозможно представить. Испанцы и голландцы писали своих обнажённых красавиц с прекрасной натуры. Почему же их гений не домыслил красоты, какая сейчас была перед ним!? Ему хотелось уйти в неё, изнутри касаться её сердца.

Он привёл её в шок сначала непонятным молчанием, а теперь изумительным бешенством. Но, вероятно, ему удалось добраться до сердца. Она застонала, ощутив, как её заносит в какую-то райскую беспредельность. Ничего подобного она никогда раньше не испытывала. Уже не в состоянии вмещать в себя эту неземную радость, она закричала и, смутившись, безуспешно пыталась подавить крик и стоны. А Виктор, включивший все тормоза, чтобы это счастье не прекратилось, почувствовал, что уже на пределе, замялся, услышал в ответ на не прозвучавший вопрос: «Сегодня всё можно» и удивился той освобождающей силе, с которой всё произошло. «Ах, как хорошо!» – выдохнула она. Обессиленный, он сидел на полу между её коленей, она тихо гладила его голову …

Следующий раз они встретились на широкой двуспальной кровати и уже без всяких клетчатых юбок и прочего. В какой-то момент она спросила: «Ты знаешь ещё какие-нибудь позиции или позы?» Увы, он не знал. Раз, другой, третий почти без перерывов. Он никак не мог достичь финала. И услышал: «Отдохни, я тоже устала». Он лежал, переполненный неутихающим желанием и награждал себя, осторожно, чтобы не сорваться, поглаживая её груди, отзывающиеся на прикосновения. Внезапно она вскочила на него, как наездница на мустанга.

— Нравится? Вот ещё одна позиция. Будут у нас и другие. Это ведь ты, единственный, подаренный мне небом. Я узнала, что это ты, не успев разглядеть твоего лица.  Когда мы с Алёнкой стояли напротив тебя возле стола, в окне промелькнула птица – так быстро, что я не успела рассмотреть, какая. Говорят, невозможно увидеть след летящей птицы. А я увидела след и прочла, что это ты. Когда-нибудь расскажу …И, когда мы у раковины случайно соприкасались, я уже не сомневалась в том, что это ты. Через неделю мы пришли именно к тебе.

С каждой встречей они узнавали друг друга и сближались всё больше и глубже. У него на теле было семь больших рубцов, не считая мелких. Как-то она случайно задела один из них, под которым прощупывалось неправильно сросшееся ребро.

— Ты воевал?

— Да.

— Кем?

— В семнадцать красноармейцем, в пехоте. Потом командир отделения, зам комвзвода, комвзвода, командир стрелковой роты. Вот и всё. Потом медицинский институт.

— В разговорах отца с сослуживцами я уловила, что командиры стрелковых рот выживали реже всех.

— Да. Но эти ранения спасли мне жизнь. После госпиталя я появлялся на передовой и вскоре снова попадал в госпиталь. Семь раз. Вот и выжил, спасибо пулям и врачам.

Виктория поцеловала большой рубец: «Спасибо», и следом – каждый из шести, шепча: "Спасибо, что вы мне сохранили его». И слова были тишиной, как когда-то в детстве мамины.

— У тебя должно быть много наград.

— Джентльменский набор.

— Что это?

— Орден Отечественной войны второй степени, орден Красной Звезды, медаль «За отвагу» и ещё медали за оборону и за взятие. Командиров стрелковых рот наградами не баловали. Вот и придумали — джентльменский набор.

На вершине стона, уже даже подавив крик, она вдруг страстно произнесла: «Какой большой!».  Он грустно подумал– комплименты, комплименты, ничего такого большого и пошутил: «Обычный джентльменский набор».

— Я не об этом, я о тебе. Не успеваю помечтать, чтобы ты прикоснулся ко мне, как ты прикасаешься к тому самому месту, о котором я подумала, нет – к каждой клетке меня. Большой – не то слово! Ты это ты. Это для меня всё. Понимаешь? Ты – мой. Ты создан для меня по моему заказу.

— Заказ из будущего? Я ведь на пять лет старше тебя.

— В мире достаточно много необъяснимого.

— Так давай поженимся.

— Это невозможно. Охотников жениться на мне длиннющая очередь, но и в самом-рассамом нет тебя. А ты... Понимаешь, ты крутовыйный еврей, который никогда не согласится на крещение. А я православная, внучка священника и мне от этого не уйти. В браке со временем многое постепенно притирается. Многое, но не это. Тут и пустяк при твоей вспыльчивости может взорваться и разнести в пух и прах всё, что нас связывает. Каждый твой рубец говорит, что твоя вспыльчивость не придурь, что корни её в этих рубцах, я понимаю. Но взрыва, который прикончит нас, я не переживу. Подожду очереди. Может, в ней окажется кто-то, в ком увижу хожу капельку тебя.  Подожду ...

Помолчала и совершенно другими тоном и голосом добавила:

— Если успею...

Он хотел спросить, что значит «если успею»... Но что-то остановило его. Опасение вторгнуться во что-то, о чём она сейчас не хочет говорить? Или то, что мысли его уносились центробежной силой событий последних к другому?

Ещё на четвёртом курсе заведующий кафедрой факультетской хирургии обратил внимание на Виктора и при распределении хотел взять к себе аспирантом. Хотя после смерти Сталина прошло несколько месяцев, единственное, что ему с огромными усилиями удалось, это устроить Виктора хирургом в больницу. А сейчас профессор назначен директором открывающегося научно-исследовательского института хирургии и сам, лично подбирает кадры. Благодаря дружбе с министром, он сумел получить согласие на приём Виктора. Но с условием, что тот немедленно отправится на Камчатку в трехнедельную командировку – не столько для усиления периферического здравоохранения, сколько для ещё одной демонстрации его возможностей, способностей и умений, чтобы крыть возможное сопротивление противников «засорения кадров».

Виктор радостно сообщил Виктории эту новость. Но её огорчению не было предела.

— Так ты не будешь на дне моего рождения? Это же невероятно!

Он и так и сяк объяснял, что значит для него эта должность и имеющая к ней отношение командировка, но, всё понимая, она не могла принять разлуку.

Вот когда Виктор и раскрыл мне подробности их отношений. Он попросил меня от его имени вручить Виктории в день рождения подарок, букет и бутылочку вишнёвого ликёра. Я предложил вместо ликёра торт, на что он заметил, что Виктория вообще не любит сладостей и деликатес для неё – солёные морские продукты, так что, если достану тарань, лучше подарка не придумать. Так первый и единственный раз я увидел Викторию. Должен сказать, Виктор ничуть не преувеличивал, описывая её красоту.

Счастливый он возвращался домой. В рюкзаке тщательно упакованные балыки, сёмга, замороженная строганина. Самолёт приземлился в Жулянах точно по расписанию. Он метнулся к телефонной будке, представляя себе, как сейчас появится у Виктории, как будет доставать и разворачивать пакеты, как она будет накрывать на стол и с каким удовольствием есть. Какой это будет праздник! Позвонил. Она ответила. Но камчатский холод не шёл в сравнение с холодом, который хлестал из телефонной трубки. Нет, не приходить! Когда? Пока трудно сказать. Известит. Он звонил ежедневно. Но, услышав его голос, она молча вешала трубку. Единственным, что в какой-то мере спасало его, было погружение в нескончаемую, но невероятно интересную работу.

Прошло больше месяца. Виктор ехал в троллейбусе. Задумался. Встал, чтобы выйти на нужной остановке в центре Крещатика. Одна нога была уже на подножке, когда кто-то нажал ему на плечо. Он не переносил даже случайных прикосновений незнакомых людей, а здесь кто-то...Он уже стоял на тротуаре, когда из троллейбуса вышла Виктория. Они молча смотрели друг на друга. Мужчины, иногда и женщины, замедляли шаг, чтобы полюбоваться красавицей. А они смотрели друг на друга и ни слова. В какой-то момент он заметил, как космос её огромных чёрных глаз стал мутнеть. Такое случалось в минуты самой тесной близости. Шёпотом:

— Родной, я так тебя хочу.

— Только свистни.

Он вмиг забыл все свои переживания и обиды. А она без единого звука развернулась и зашагала своей неописуемой походкой, одаривая красотой прохожих.

Шло время. Никаких изменений. Только работа позволяла ему выжить и не сойти с ума. Однажды, он не мог вспомнить точно когда, к нему пришла сослуживица Виктории с сообщила, что та умерла от рака желудка. К врачам не обращалась. Обращалась ли к знахарям, не знают.

Виктор схватился за голову: «Я же врач. Почему я её не спросил?». Этот вопрос повторялся при каждой нашей встрече. Прошло два года. Виктор встретил очаровательную девушку, ставшую его женой. Имя Виктории больше не упоминалось. Только вопрос «Почему я её не спросил» оставался не тающим отголоском той далёкой поры.

В молодости я был базальтовым материалистом. О вере в какую-то мистику не могло быть и речи. Но в тех рассказах Виктора с преобладанием секса, а я всего лишь на год моложе Виктора, ощущалось нечто не укладывающееся в нормальное, обычное положение вещей. Вот и сейчас. Опиши я всё, как это было рассказано Виктором, получилось бы сексуальное приключение, а это не моя парафия.

И вообще, почему я это написал, собираясь рассказать совсем о другом? Почему именно история Виктора и Виктории вспомнилась мне? Вспомнилось, как он убеждал меня в том, что Виктория действительно способна видеть след пролетающей птицы, как входили в него какие-то неощутимые, но оказывающие необъяснимое, не передаваемое, удивительное влияние токи. Икс-лучи мы ведь тоже не ощущаем, а известно, что они могут убить человека. Он считал, что именно такие мистические лучи как канаты крепко и непрерывно связывают его с Викторией. Не знаю. Почему-то их историю считаю неотъемлемой частью того, что собираюсь рассказать.

Заведовавший нашим отделением профессор со снисходительным скепсисом относился к моему увлечению магнитными полями, радиочастотами и вообще физикой. Правда, из этой физики он всё-таки милостиво исключал механику, которая мной, ортопедом, весьма доказательно применялась ежедневно. Виктора он не знал. Нередко задавал вопросы, на которые ещё не было ответов. Но и обычные.

— Ион, если обнажённый провод с током в двести двадцать вольт коснётся плотного зимнего пальто или цигейковой шубы, люди в таком одеянии почувствуют удар тока?

— Нет. Это слишком надёжная изоляция от тока напряжением в двести двадцать вольт.

— Отлично! В таком случае послушайте. В обычный зимний день женщина примерно лет двадцати пяти-тридцати в цигейковой шубе вошла в книжный магазин. Вошла просто так, на всякий случай – вдруг поступило что-нибудь интересное? В тот же момент в магазин вошёл мужчина чуть постарше. Он хотел купить книгу, попросил её у продавщицы и даже показал, где она стоит на самой верхней полке. Продавщица забралась на стремянку, достала книгу и ещё с высоты попыталась вручить её покупателю. В плотном зимнем пальто он поднял руку навстречу и случайно слегка прикоснулся к стоявшей рядом женщине в шубе. Тут же ток неимоверной силы ударил в его руку. Правда, ток немедленно превратился в нечто сказочное, ласково окутавшее всё тело. Он посмотрел на никогда не виденную им женщину. Кого ещё мог он посчитать источником тока? Шапочка, цигейковая шуба, только лицо. Но какое! Он оторваться не мог от этого лица, вероятно, самого прекрасного в мире, и такого нужного.

А вот её рассказ. На вошедшего мужчину она не обратила внимания, как и вообще – верная жена и мать двух детей – не обращала внимания на мужчин. Но вдруг плотный рукав его пальто коснулся рукава её шубы. Тут же ток неимоверной силы ударил её в руку. Правда, ток немедленно превратился в нечто сказочное, ласково окутавшее всё тело. Состояние было таким, словно она абсолютно голая в райском саду. Она взглянула на мужчину и онемела. Вот он! Если бы он захотел, она тут же отдалась бы ему на снятой шубе. Это произошло в тот же вечер. И вот несколько лет они любовники. Такие, словно не прошло и нескольких дней со дня их первой встречи. Два благородных человека – они бережно сохраняют свои семьи. Он – жену и двух детей. Она – мужа и двух детей. Как необходимо хранить тайну! Какие душевные и интеллектуальные качества должны быть для этого! Но какова должна быть физиология их отношений, чтобы столько лет не иссякало желание? Что это за ударивший их ток? Где его источник? Как он преодолел изоляцию? И как превратился в то, что они описывают? Известно ли вам нечто подобное? Найдете ли вы в своей физике ответ или хотя бы намёк? Я вас уже давно намеревался познакомить с этой парой. Чудесные люди!

Познакомил. Действительно чудесные люди. Убедился в этом за несколько лет общения с ними. Они провожали нас на вокзале, когда мы уезжали в Израиль. Каждый со своей семьёй, с детьми и несколькими внуками. И ведь любовники!

Не знаю, как это объяснить. Стоит подумать о них, как немедленно вспоминаю Виктора и Викторию. Существует какая-то неуловимая связь. Непонятно. У меня нет ни малейшего представления о сексуальной жизни этой пары. На вокзале я видел пожилую женщину с остатками былой красоты. В таком случае вообще смешно говорить о женской красоте. Кого я мог сравнить с неотразимой Викторией? Но шутка ли, около двадцати лет тайной любовной связи?! Связи, продолжающейся чуть не до старости, несмотря на все препятствия. Мистика.

Наши с Виктором отношения отъездом не прервались.  Он один из четырёх не побоявшихся переписываться со мной – отщепенцем и предателем по советским меркам. Ни в одном из его писем не было имени Виктории. Но о чём бы он ни писал, обязательно появлялось «Почему я не спросил её?!». В девяностых годах появились компьютеры, связь по электронной почте стала обычным делом. Совсем недавно пришло письмо:

«Дорогой Ион! Предчувствую, что это моё последнее послание, моё прощальное письмо. Мы с тобой старые врачи. У каждого из нас длинный список в несколько тысяч пациентов, которых, можно сказать, мы спасли. Есть среди них уникальные наблюдения, могущие сделать нам честь. Список этот был бы безукоризненным, не будь в нём случаев диких ошибок, тяжким непростительным грузом лежащих на моей душе. Самый невыносимый груз – почему я её не спросил?»

Ион Деген                                 

 7.07.2016 г.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *