С ЛЕГКОСТЬЮ, СВОЙСТВЕННОЙ МУЗЫКАНТАМ...

С легкостью, свойственной музыкантам, прожил свою жизнь мой отец. В свое время он закончил Московскую консерваторию, был дирижером военного оркестра, потом учителем музыки в школе.

Случилось так, что мы не виделись почти тридцать лет – и встретились снова, когда ему было уже под семьдесят. Вспоминаются наши разговоры на музыкальные темы. “ Не люблю я современную музыку. Есть классика, хорошая оперетта. А рок, джаз –это не для меня” — сказал мой отец. — “И джаз тоже? Это ведь не совсем современная музыка” — упорствовал я. – “Не люблю джаз”. — “Что же, и Армстронга не любишь?” – “Эк куда хватил! – почти даже обиделся отец. – Кто же Сэчмо не любит!” И напел “Мэкки-Нож”. (Как он знал, что я больше всего люблю именно эту вещь?) — “ А помнишь эту пластинку... ”– начал я.

Louis Armstrong

“Знаменитый концерт в Западном Берлине в 1960, — продолжил родитель, — где Элла свингует и на ходу выдумывает слова — что ты! Публика ревмя ревет минут десять”. – “А как ты знал, что я вспомню именно эту запись? – “Ну, я тебя уже немного изучил”. – “А Глен Миллер?” — “Чаттануга, — сказал мой отец и даже зажмурился от удовольствия, — молодость прошла под эту музыку – сколько играл и сколько танцевал под нее! Что там говорить – давай лучше напою. И всю джазовую аристократию очень люблю – Дюка, Каунта Бейси, Эрла Гарнера”. – “Ты ходил на концерт Эллингтона во Дворце Спорта ? У меня был лишний билет – и я не смог продать его.

Duke Ellington

И даже не сохранил” . – “1974 год, за семь месяцев до смерти, Дюк играл до полуночи – и как играл! У меня тоже был лишний билет, так мы, видно, и стояли в этой толпе рядом – и не узнали друг друга”. “Элла, -сказал я, — Элла”. “Равных нет, — подтвердил мой отец, — но еще больше мне нравится другая, с низким таким голосом”. — “Билли Холидей?” И он напел “Youve changed” — и снова попал в точку. Я подумал: “Как хорошо, когда не фальшивят, когда поют любимые песни – для тебя одного”. — “ Даже помню, как Бенни Гудмен приезжал в Союз – целая веха в жизни. Тебе лет восемь было, мы еще жили вместе. Майлса Дэвиса очень люблю, Чарли – саксофониста (Паркера, наверное- В.Г.), Диззи , конечно, и этого – в смешной шапочке...” — “Чика Кориа?” — “Да, его. А джаз – нет. Джаз — не люблю” — добавил мой отец – с некоторым даже лукавством.

Benny Goodman

С советской эстрадой последних лет у моего отца были более определенные отношения. Он терпеть не мог новых советских песен и их исполнителей. Тут уже в нем говорил военный музыкант. “Одеты неопрятно, поют с ошибками. Тьфу”. Лучше, по-моему, и не сформулировать.

Если уж нахлынули воспоминания о советской жизни, то надо вспомнить и парторга. Это была изюминка, которая находилась в каждой булочке. Или, скорее, крепкие такие дрожжи, которые переставали шипеть только тогда, когда в кадке все скисало. Парторги, кадровики, замы по режиму – все эти ребята размножались клонированием задолго до овечки Долли.

Зашел как-то на работу к Ученому Соседу, в НИИ. Там был то ли субботник, то ли воскресник. Картина, много раз нарисованная острословами – кандидаты и доктора метут улицу, другие люди науки (просто мужи совета и разума) бегают с мусорными корзинками. По тротуару похаживает кадровик, бывший полковник КГБ. “Некем работать, — причитает он, — некем работать”.

Начальник – тоже профессия, даже, можно сказать, ремесло. Тот, Кому Полагается Знать. Тот, Кто Может Снять Трубку И Позвонить Куда Надо. Тот, Который Сидит Там, Где Надо. Менеджер, действительный статский, куратор куста. Начальник отдела, управляющий, генеральный. Сколько их было на моем веку – не сосчитать. Слава Богу, уже, кажется, не стал ни одним из них.

Расскажу о человеке из этого списка – самом необычном начальнике. Первая странность (по советским меркам) заключалась в том, что руководитель этот никогда не повышал голос на подчиненных. Кричать – кричал, но только на вышестоящих. В детстве играл на скрипке, тогда же был часто бит свой будущей заместительницей. Она, по собственным рассказам, была шустрой послевоенной девочкой и не могла вынести этого зрелища – в воскресенье, ровно в двенадцать, Е.М. в наглаженной рубашке, со скрипкой в руке направляется к своей бабушке.

В студенческую пору он ходил играть в бридж в польское консульство. В свои зрелые годы Е.М. перенес и скрипку, и накрахмаленные рубашки, и замечательную пунктуальность. Каждый день кто-то из работников приносил Е.М. чай — в его кабинет, ровно в полдень, с последним ударом курантов. Делали это уже лет двадцать – что называется, не в службу, а в дружбу. Чай готовили в специальной ложке (хирургической чистоты, т.к. в дополнение к своим странностям Е.М. был патологическим чистюлей).

В чашку всегда клали шесть ложек сахара, т.к. считалось, что шеф обожает сладкое. Он всегда благодарил и говорил одну и ту же фразу “Вкусно как никогда”. Но однажды Е.М. вошел в нашу комнату в момент приготовления чая. Внезапно (может быть, в первый раз в жизни) лицо его исказилось. “Простите, — сказал он, — нельзя ли, если можно, — он замялся и собрался с силами, — можно ли вообще не класть сахар?” В этот момент, он, по-моему, проклинал себя за избалованность. “Дело в том, что я вообще-то пью чай без сахара”. “Боже мой, двадцать лет я, как дура...” — начала заместительница, та самая шустрая послевоенная девочка. “Простите меня, -сказал Е.М., — как-то не было возможности сказать . Вы так старались”. Отпил, улыбнулся – и сказал – твердо — “Вкусно как никогда”.

Владимир Грубман.

Далі буде ...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *