Рекомендую

З Володею Грубманом я знайомий майже все своє свідоме життя. Ми зустрілися вперше у шаховому клубі, коли обидва закінчували школу. Разом із його найліпшим другом Юрієм Дегеном, а також моїм – Миколою Косицьким, у нас створилася тісна компанія.

 

Володя Грубман

 

Володя був чудовий оповідач, жартівник, людина легкої вдачі. Таким він лишається і донині. В ті часи кар’єра його не дуже склалася. Він закінчив інститут культури, а от знайти роботу йому, з його «п’ятою графою», було вельми нелегко.

Зрештою 1992 року він разом з мамою та дружиною Оленою переїхали до Ізраїлю. На жаль, мама швидко пішла із життя. А Володя разом з Лєною та дочкою Талі живе в Ієрусалімі. Працює у бібліотеці всесвітньовідомого музею Яд Вашем.

На початку дев’яностих Володя став писати оповідання, в яких ділився своїм життєвим досвідом. З пересічних, на перший погляд, подій він робив справжню інтригу. Втім, не буду надмірно хвалити нашого автора. Скажу лише слідом за героєм Андрія Миронова у фільмі «Солом’яний капелюшок»: «Рекомендую

До вашої уваги — оповідання з його книги: «Дивності нашого життя».

О странностях этой жизни

Предисловие автора

Сочинители серьезных книг обычно предваряют их предисловиями. Они стараются либо разъяснить написанное, либо хотя бы приукрасить его. И уж никак нельзя обойтись без предисловия, если ты хочешь сбить читателя с толку. Начинать повествование просто так, с бухты-барахты (“Это была пятница, и я не забуду этот день никогда”) – совершенно недопустимо. Писатель в этом случае проявляет полное презрение к читателю, он как бы говорит “Недосуг мне, сам во всем разбирайся”.

Наверное, стоило бы и мне сочинить солидное введение, но – вот беда – не имею я ни малейшего представления, о чем будет эта книга. Жанр ее не укладывается в привычные рамки. Это, конечно, не мемуары (с сильными мира сего я никогда не знался) и не записные книжки (никогда не вел). А раз уж нужно для порядка какое-то определение, то подойдет, наверное, формулировка Михаила Жванецкого – “маленькие такие”.

Да книга ли это вообще? – спросит самый нетерпеливый читатель. Вот уж чего не знаю – того не знаю. Но если основываться на мнении Владимира Набокова, то этот текст имеет минимум один признак хорошей книги – в нем нет глубоких идей и дидактических сентенций.

Вынужден разочаровать своих друзей и приятелей, которые, наверное, найдут в этой книге собственные истории. Их уже нельзя забрать, как, например, украденную вещь из чужого дома. Да они и не украдены , просто взяты напрокат – на время жизни этой книги. А раз вернуть эти истории нельзя – приходите и живите в них – сколько хотите, столько и живите.

Не исключено, что это сочинение – именно о странностях нашей жизни. Лозунги, модные идеи, откровения здравого смысла раньше или позже отправляются на свое законное место – в помойку. Остаются — случайно брошенное слово, взгляд, пожатие руки. Странности нашей жизни – это то, что позволяет немного раздвинуть унылую черту между двумя четырехзначными цифрами.

1. Работа

Из всего времени, отведенного нам, одну треть

отнимает работа

(Распространенное заблуждение)

И одну треть, и вторую , и третью. Профессиональные навыки въедаются в нас и следуют за нами неотвязно. Вечером можно попытаться обмануть окружающих – и тогда физик читает детективы, математик музицирует, а музыкант подсчитывает выручку. Ночь ставит все на свои места. Ведь сказано в мудрейшей из книг : виночерпий видит во сне гроздья винограда, а хлебопек – хлеб. И только.

Интересно бы знать, например, какие сны снятся сыщику? Дергает ли он ногами во сне, как его ищейка, гонится ли за кем-то по темным дорогам? Пытается ли защелкнуть наручники на запястьях бледных ночных призраков? Как ему нравится то, что он, может быть, по-настоящему живет в чьем-то чужом сне?

Или психиатр – погружается ли он в по ночам в темные реки безумия, куда доплывает и какими саженками возвращается к халату, белеющему на берегу?

Н. сейчас — известный театральный режиссер. Считается, что настоящий режиссер – это чутье, вкус, хорошая школа. И, конечно, организаторские способности.

Много лет назад мы возвращались под утро большой компаний с какой-то веселой вечеринки. Декорация была совершено в духе Джека Лондона – пурга, сугробы, безмолвные пространства. Собаки, вместо того чтобы катать санки, ушли к волкам и породнились с ними. Звезд не видно,

дом не приближается, а как бы удаляется. Координация движений у всех нарушена – центр тяжести бесконтрольно перемещается и тащит за собой линию горизонта. Н. понимает, что до дому дотянуть не суждено, но он – режиссер – и, хочешь – не хочешь, а надо строить мизансцену.

Когда показывается здание Театра Оперы и Балета, Н. из последних сил бросается к нему. (Оперный театр – это не совсем то, что нужно, но выбирать не приходится). Н. падает по всем правилам сценического движения. Мы протягиваем руки в направлении павшего (по сценарию – то ли массовка, то ли четыре капитана, уносящих датского принца). “Оставьте меня, — говорит Н. хорошо поставленным голосом. – Оставьте меня. Я умру в театре.”

Таира Керимовна, или сосуд коварства

Сколько себя помню, никогда не хотел служить в Советской Армии. С годами это обычное человеческое чувство превратилось в сильную страсть. Армия объединяла целый ряд вещей, которые я (тогдашний) терпеть не мог – стрелковое оружие, перловую кашу, хождение строем, жизнь по команде и т.д.

Социалистическое отечество, как мне казалось, могло само себя защитить – и нечего было звать меня по пустякам. К тому же мой отец и оба деда – кадровые офицеры- отслужили вместе лет 70, и было бы справедливо сделать на столько же лет передышку.

Но армия с непонятным упорством требовала меня к себе, посылыла на какие-то комиссии , в лечебницы и поликлиники. Так я попал в ту самую больницу, где двадцать лет назад родился. В тот вечер я читал “Швейка”, который один и спасал в борьбе с армией. Оторвала от чтения санитарка, которая позвала к очередному врачу – их следовало обойти по очереди.

Был холодный и ветреный вечер (дело шло к весеннему призыву), и я закутался в линялый халат, который хоть и не грел, но как-то маскировал еще более линялую больничную пижаму с печатями. В очередной раз подивился — до чего отвратительны люди в форме (хоть в военной, хоть и в больничной) , и отправился к доктору. Врачи обычно не представлялись, и выяснить, чем они занимаются, можно было по косвенным признакам – молоточек у невропатолога, зеркало во лбу отоларинголога.

За столом сидела девушка и увлеченно читала книгу в пестрой обложке. Свет лампы небрежно пробежал по ее черным волосам, очертил синий контур , и стал рисовать темные глаза, раскосые и блестящие, как маслины. “Вот- те на, — сказала девушка, будто бы продолжая давний разговор. – А ты-то что здесь делаешь?” За несколько минут я узнал, что зовут ее Таира Керимовна, проще Таира, а для своих – Тая.

Узнал я также всю ее жизнь и судьбы нескольких подружек впридачу. Мы шутили, смеялись, говорили какие-то милые глупости. Пару раз доктор мой что-то черкал в медицинской карточке, не отрываясь, впрочем, от беседы. А через полчаса она вдруг вспомнила о чем-то, сделала страшные глаза, воскликнула “Ой, да что же я! Совсем забыла” — и убежала.

Из чистого любопытства я заглянул в свою карточку. Написано там было следующее: “На приеме у врача-психиатра: пациент контактен, ориентирован в пространстве, осознает, где находится”. Ошарашенный таким коварством, я тихо вернулся в палату.

Несмотря на поздний час, там еще не спали – и обсуждали, как ни странно, все того же доктора. Речь держал мой сосед – сонливый старик, просыпавшийся только к вечеру, с тем чтобы взять снотворное. Сейчас он проспал приход сестры и не получил таблетку. “Ты прикинь – молодая, училась в институте , — бубнил сонливый дед, не умея объяснить своих чувств, — а тоже, поди, собак ест, татарва” . “Это корейцы едят” — объяснил кто-то знающий.

“Черные эти люди, откуда они только берутся, -продолжил сонливый, — а взять Сталина и Берию – оба еврея, как оказалось”. “ Мингрелы, -сказал кахетинец Важа из угла, — мингрелы, шени деда*, лучше б они собак ели”. “Каждого мучит свой бес, — думал я, засыпая, — мингрелы, женщины, черные люди. Люди в форме, — думал я, — на что только не идут...”

* шени деда – твою мать (груз.)

Работа редактора достаточно проста – на первый взгляд. Надо сделать текст пригодным для чтения – переставить слова местами или заменить их другими , более подходящими. Великое множество разных слов должен знать редактор. Работал я когда-то библиотекарем в издательстве.

Комната, в которой сидели редакторы, находилась как раз напротив библиотеки. Обитательницы ее постоянно ссорились, изредка серьезно скандалили, а в тот памятный день устроили многочасовый гала-концерт. Кошка Мура, которая уже несколько месяцев жила в моей библиотеке, на всякий случай загнала котят в шкаф с республиканской периодикой — от греха подальше.

Когда крики поутихли, зашла одна из участниц — поделиться новостями. “Вот, подруга ваша образованная, — какими только словами меня не называла! Даже повторить не могу”. “Да быть не может” — отвечал я без особой убежденности. “Различными прилагательными, существительными на “с”, “б”, “п” — и даже отглагольным существительным на “п”.

Чтоб не рассмеяться, я вынужден был спрятать лицо в каталожный ящик. “На “п” начинается , — спросил я из ящика, — а на какую же букву заканчивается”? “ На “ая” заканчивается, — ответила ее соперница из коридора, — мог бы и догадаться”.

А вот еще о мастерах слова. В давние уже 70-е годы попробовал я напечатать свои стихи в одном киевском журнале. Какой-то знающий человек подбодрил меня. Сказав, что по всем признакам наблюдается Большой Идеологический Откат и победила либеральная группировка, ориентированная на Москву, он каким-то образом увязал этот факт с тем, что в журнале “напечатали одного парня еще и не с такой фамилией”. Подбодрил меня и мой Ученый Сосед — “дерзай, — сказал он, — станешь первым автором, которого напечатали из самотека – со времен пророков”.

Ответ из редакции пришел подозрительно быстро. Стихи ваши понравились, надеемся на дальнейшее сотрудничество, присылайте еще

и т.д. Вопрос о публикации будет решен на заседании. Подписано – зав. отделом поэзии Ю.М. Позвонил в редакцию, чтобы узнать, что все это обозначает. “Вопрос будет положительно решен в следующий вторник, -заверил меня Ю.М., -искренне рад за вас, Владимир, присылайте еще”.

Прошел вторник, и еще много разных других дней, и – о, радость! Ю.М. снова надеется продолжить сотрудничество, сообщает, что вопрос решится положительно – и снова требует стихов. То ли спецвыпуск затеяли, то ли собрание сочинений. Тем временем мои запасы стихов уже подходят к концу.

Не рассчитывал на такой спрос. Через неделю – новая просьба из редакции – остается только выслать черновики и архивы, которых нет. Рассказываю об этих событиях Ученому Соседу. Он как раз просматривает этот самый журнал, который я купил, чтобы понять , что за люди его издают. “Знаешь, -говорит сосед с довольным видом, -они тебе, кажется, предложат работу. Ты ведь

подрабатываешь медицинскими переводами ?” “Да, — говорю, — это мой хлеб без масла”. “Это же то, что им надо. Вот, почитай” — и протягивает журнал. Стихи Ю.М. – не могу не поделиться с вами.

“В бетонных матках – стон осенних выплат.

Любимая, глаза твои не выпьет

Глотков разрыва ядерная пасть”

Текст явно медицинский, очевидно не на русском языке. Но, к сожалению,переводить его мне не пришлось, да и автором этого журнала я тоже так и не стал. Даже с Большим Откатом и то случилась промашка — под либералом знающий человек подразумевал, оказывается, Щербицкого.

Евгения Нестеренко, солиста Большого Театра, я услышал впервые в киевской филармонии. Помню свои ощущения – концерт закончился, я спускался по широкой лестнице, в толпе людей, — и никакие звуки извне не доходили до меня. Несравненный его бас звучал в моих ушах.

Старичок-гардеробщик был, однако, настроен скептически. “Что-то Женя не в голосе — заметил он небрежно. — Когда он в голосе – номерки летят с вешалок. Третьего дня просто дождем сыпались”.

В той же киевской филармонии, но уже на концерте Рихтера. Сосед мой слушает музыку, полузакрыв глаза. Как сказали бы в прошлом веке – кажется, что сама Гармония осеняет его лик. Он что-то шепчет. Прислушиваюсь. “Невыносимо хорошо! Фантастика! Какая пальцовка!”

А этот диалог – тоже из застойных времен. (Хотя непонятно, почему именно эти годы назвали застойными – другие тоже особой свежестью не отличались. К тому же власть регулярно путала два однокоренных слова – “освежить” и “освежевать”. Но “не в сути дело”, как говаривал Юрист, который еще появится на этих страницах).

Обычная киевская парикмахерская. Ассортимент услуг стандартный – венгерка, полубокс, “под ноль”. Для любителей – бритье оружием, похожим на ятаган. Две парикмахерши обсуждают вчерашний концерт в Останкино.

Некоторые слова не слышны из-за стрекота машинок и щелканья ножниц. “Пугачева, -говорит первая, — хороша просто как никогда – щелк, щелк — ложится волной” “Или! –убежденно отвечает вторая. — А Леонтьев? Просто изумительный волос — вж!вж! вж! (Волос или голос ? –думаю я себе — Скорее, все-таки волос). “Леонтьев –лапа, — говорит первая с нежностью, — но в конце было не очень – вспотел, растрепался. А как тебе эта, ну, “зови меня дочкой, зови меня сыном”? Ее собеседница от возмущения даже вздрагивает. “Не о чем говорить – шиньон!"

Владимир Грубман.

Далі буде ...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *